Себе пьянящие чары необязательно ехать англию зная технологию рецепты пунш

Эстер Нидем сидела в углу комнаты на табуретке и отчужденно наблюдала, как ее сводные братья и сестры шарили по дому. На похороны заявилась целая толпа малознакомых родственников, детей мистера Нидема, отца Эстер, от первых двух браков, которые теперь, словно стервятники, тащили из дома все, что попадалось им под руку.

Видимо, никому из них даже в голову не приходило, что дочь мистера Нидема от его последнего, третьего брака, тоже имеет права на свою часть наследства. Но Эстер была слишком гордой и независимой, чтобы просить о чем-либо, тем более что никто не принял бы во внимание ее возможные протесты. В огромные деревянные ящики, привезенные этой сворой кузенов, была погружена и коллекция настоев лекарственных трав, в которых мать Эстер очень хорошо разбиралась.

Причем все рецепты и инструкции по применению этих лекарств мать Эстер держала в памяти, ничего не доверяя бумаге, поэтому на бутылках даже не было наклеек с названиями. А серебряный наперсток был обнаружен в коробке с нитками и шитьем, принадлежавшей Энн Нидем. Эта коробка оказалась никому не нужной, и, несмотря на свою жадность, родственники сообща решили, что ее можно оставить Эстер. Для бедняжки это было настоящее сокровище. Одним из самых ранних воспоминаний ее детства были руки матери и на ее пальце — этот серебряный наперсток.

Он сверкал, как яркая звездочка, и маленькая Эстер постоянно пыталась схватить его. Поэтому для нее это был особый предмет, не просто изделие из драгоценного металла, а нечто гораздо более значимое.

На румяном лице Джека Нидема появилось выражение сострадания, когда он присел на корточки, чтобы заглянуть ей в глаза, разбухшие от слез.

Думаю, что я соглашусь и перееду к ним. Казалось, Эстер была даже рада, что ей не придется попадать в зависимость от кого-либо из присутствующих. Джек неодобрительно покачал головой. Ты поедешь с нами. Марта будет очень рада. В нашем доме достаточно комнат, чтобы разместить молодую девушку. Всхлипнув, Эстер порывисто обняла Джека, обхватив его руками за шею, и уткнулась лицом в его плечо. Джек никогда не забывал об Эстер и ее матери, тепло и внимательно к ним относился.

Он частенько приходил навещать их, если оказывался где-нибудь поблизости. Кроме того, Джек являлся не с пустыми руками, о чем, разумеется, не догадывалась его жена Марта. Кусок бекона, пакетик муки были по-настоящему ценными дарами для семьи Эстер, которая постоянно бедствовала.

Джек был добрым и щедрым человеком. Он дарил Эстер ленты для волос, заколки, шпильки и тому подобные безделушки, купленные на ярмарке. Он всегда симпатизировал Эстер и теперь не мог бросить ее на произвол судьбы.

При одной мысли об этом кровь стыла у него в жилах. По комнате пронесся вздох облегчения: Никому из них не хотелось этого делать. Много лет назад дети старика Нидема не одобрили женитьбы отца на матери Эстер. Она была чуть ли не в два раза моложе его, но сумела стать радостью и утешением Нидема на закате дней. Энн была совершенно безвредным существом, она старательно и с любовью ухаживала за мужем до самой его смерти.

Когда родилась Эстер, все семейство, кроме, пожалуй, Джека, отнеслось к этому равнодушно. Поэтому теперь родня была очень довольна, что избавилась от обузы в виде Эстер.

Только Марта, жена Джека, явно была разочарована и даже возмущена таким поступком мужа. Я хочу добраться до Лондона, пока не стемнеет. В сумерках путешествовать небезопасно.

Все стали прощаться и расходиться. Джек забрал шкатулку со швейными принадлежностями и наперстком — наследством Эстер — и положил ее вместе с остальным багажом в дорожную карету, а затем сходил к приходскому священнику и объяснил ему, что планы Эстер изменились, и что она уезжает с ним. Эстер сняла с вешалки дорожное пальто и набросила его на плечи. Пришел момент отъезда, расставания с родным домом, и Эстер с трудом сдерживала рыдания, вспоминая, как счастливы здесь были она и мама. Смахнув набежавшую слезу, Эстер наспех собрала свою одежду, уложила ее в большой баул с широкими кожаными ручками.

Потом достала из укромного уголка длинный сверток, подхватила его под мышку, взяла другой рукой баул и потихоньку двинулась к выходу. Никто не спросил Эстер, что она несет в свертке. Он был грязноватым и обшарпанным на вид, поэтому совершенно не привлекал внимания, чему Эстер была очень рада.

Она не могла рассказать никому, даже Джеку, о самом сокровенном, о тайне, которую она хранила в душе. В свертке лежали лучшие из ее картин. Эстер никогда и никому не говорила о том, что умеет рисовать, но втайне полагала, что это у нее неплохо получается. И мысль о том, что придется отвечать на возможные расспросы о содержимом свертка и выставить свои работы на всеобщее обозрение, повергала ее в ужас.

Однако ничего подобного не случилось. У Марты и Джека не было детей, за что она всегда благодарила Создателя, так как была начисто лишена материнских чувств, присущих женщинам. А теперь на нее как снег на голову свалилась ответственность и новые обязанности, с чем ей не приходилось еще сталкиваться.

Марта все свое время посвящала таверне: А Джек… Джек всегда был простачком, слишком снисходительным к должникам и слишком мягким, слабохарактерным, чтобы быть настоящим хозяином лучшей таверны в Стрэнде. Однако иногда Джек становился упрямым как осел, если ему в голову приходила какая-нибудь идея-фикс. Поэтому Марта и не стала оспаривать решение мужа взять к себе в дом Эстер, да еще в присутствии посторонних, так как прекрасно понимала, что это было совершенно бессмысленно.

В такие моменты она невольно испытывала уважение к Джеку. Марта заняла переднее сидение в карете, Джек усадил Эстер на заднем, заваленном багажом, и подумал, как сильно изменилась эта девочка. Это уже была совсем не та Эстер, которую он знал прежде. Бледное, осунувшееся личико, на котором резкими пятнами проступили веснушки, огромные серые глаза, наполненные горечью утраты, отяжелевшие и распухшие от слез веки, мокрые слипшиеся ресницы… Джеку пришла в голову дикая мысль, а не подменили ли девушку злые духи или волшебники?

Та ли это Эстер Нидем — живая, веселая хохотушка, с которой он виделся раньше? Она обязательно выздоровеет, придет в себя. Джек со вздохом уселся рядом с ней, взял в руки поводья, щелкнул кнутом. Послышался скрип колес, и повозка медленно поползла по дороге. Эстер, сидя в уголке между сваленной в кучу мебелью и другими пожитками из ее дома, наблюдала через небольшое окошко, как коттедж, в котором она прожила всю свою жизнь, медленно уплывает от нее все дальше и дальше.

Эстер оставляла все, что было для нее так дорого: Особенно нравилась ей лужайка, заросшая сиренево-голубыми колокольчиками… Навсегда распрощалась Эстер с полянками и лугами, на которых весной буйно разрастался золотистый первоцвет и лютики, а по утрам косые лучи солнца зажигали разноцветными огнями мириады капелек росы на траве.

Эстер вспомнила кладбище, свежую могилу матери, вспомнила, как положила букетик диких полевых цветов в гроб… Острая боль этих воспоминаний, казалось, разрывала ее изнутри, невозможно было вынести такую муку.

Детство, безмятежная юность — все кануло в прошлое. Эстер переезжала в Лондон. Она не помнила ничего об этом городе, хотя и жила там некоторое время с матерью, когда была совсем маленькой. К тому времени родители Энн Нидем уже умерли, а ее единственный родной брат пропал без вести в море. Таким образом, у Энн и маленькой Эстер не осталось никого из родных. Странные, противоречивые чувства возникали в душе Эстер при мыслях о Лондоне.

Огромный город, множество людей… Сможет ли она найти себя, не затеряться в этой многоликой толпе? Эстер молода, сильна, не боится никакой, даже самой тяжелой работы.

С тех пор, как стало очевидным, что Энн Нидем обречена, Эстер жила, а вернее, существовала в каком-то странном оцепенении души, время будто остановилось для нее. Эстер ничего не чувствовала, словно все эмоции и переживания были заморожены.

И теперь, увидев башни, крыши и купола соборов Лондона, она будто очнулась от долгого сна, в ее душе возникла целая гамма чувств и переживаний. Далее за зданием тюрьмы карета повернула к Ладгейт Хилл и въехала в Стрэнд.

Пунш. Рецепты приготовления в домашних условиях

Эстер, которая приникла к окну кареты с того самого момента, как они въехали на шумные, заполненные людьми улицы Лондона, впервые увидела громаду нового, недавно отстроенного Собора Святого Павла. Его грандиозный купол сиял на солнце, словно гигантская жемчужина. Эстер подумала, что теперь это, вероятно, одно из самых высоких зданий в городе.

Она буквально пришла в ужас от шума, гама и зловония, наполнявшего улицы. Ее поразили бесчисленное множество карет, повозок, экипажей, портшезов, нескончаемые потоки пешеходов.

Над входами в магазины пестрели ярко раскрашенные вывески. Возле каждой цирюльни был врыт столбик, расписанный красными и белыми полосами — цветами крови и белоснежной марли, которой перевязывают раны.

Тут и там раздавались крики уличных торговцев, разносящих корзины с вишней, апельсинами и другими фруктами; женщины ловко пробирались сквозь толпу, неся на головах подносы с выпечкой, мужчины сгибались под тяжестью корзин с рыбой, мидиями, моллюсками. Когда Джек, Марта и Эстер добрались наконец до дома, сумерки уже сгустились. На Стрэнде зажгли фонари и светильники, подвешенные к стенам домов на толстые железные цепи.

В сыром туманном мареве казалось, что кто-то собрал сотню маленьких лун, разложил их по металлическим решетчатым корзинкам и развесил на улице. Эстер вышла из кареты и увидела высокое здание с остроконечной крышей, отделанное черными деревянными балками. Возле входа красовалась зеленая вывеска, на которой был изображен тетерев и выведено название гостиницы и таверны. Все окна в доме были ярко освещены. Джек повернул лошадей в небольшую арку возле главного входа, и они оказались на внутреннем дворе, вымощенном булыжником.

Он предназначался специально для повозок и экипажей постояльцев гостиницы. Со двора в таверну вел еще один вход, который был гораздо просторнее и удобнее, чем с улицы. Грум тут же занялся лошадьми, два носильщика в вельветовых куртках принялись выгружать багаж.